В квартире у нашей бабушки самым загадочным, самым запретным и самым желанным объектом был сервант, где за стеклянными дверцами хранились фарфоровые чудо-звери, психоделический графин в форме изогнутой рыбы с блестящим шариком во рту, разнообразные чашки, салатники, бокалы и две фигурки-близняшки, изображавшие девушек в народных костюмах: кокошниках и сарафанах. Трогать их строго запрещалось — оставалось только смотреть сквозь манящее стекло в этот сказочный портал удивительных вещей. Однажды мы с братом не выдержали и, когда бабушка вышла в магазин, открыли запретную дверцу и начали играть с фигурками. Неловкое движение — и одна из близняшек упала, а её прелестная голова в кокошнике магическим образом отделилась от тела и обрела самостоятельность. Игра же не прекратилась, а наоборот — стала ещё увлекательнее и интереснее, получив новых персонажей в виде монстра-зомби и говорящей головы-убийцы. Тревога от ожидания неизбежного нагоняя за разбитый фарфор смешивалась с весельем и увлечённостью новыми сюжетами... Путешествие в странный и увлекательный мир, сопротивляющийся рациональным законам нормальности.

Сервант — главный герой рассказа Паши Безора, вместилище памяти, портал в защищённый мир детских фантазий, кенотаф или халабуда — сказочный самострой, переносимый из мира детства в агрессивную среду взрослых, прорастающий в ней ростками частной эклектики, домашнего украшательства, обсессивного собирательства странностей и жэк-арта. Все эти феномены необъяснимы с точки зрения рационального поведения. Все они — симптомы, пробившиеся сквозь маску удобоваримой социальной реальности: понятного утилитарного поведения. Они не осознаются и не проблематизируются самим субъектом, так как кажутся несерьёзным детским дурачеством, но могут рассказать о его жизни и фантазиях больше, чем он сам.

В серванте Паши Безора (страстного собирателя и знатока советского дизайна) вещи, образы и визуальные языки мутируют, расщепляются и пересобираются так же, как в моей детской истории. Навязчивое повторение «примитивных» образов, характерное для детских рисунков или ар-брюта, создаёт визуальный слой сложной морфологии, укоренённый в глубоком авторском исследовании позднесоветской эстетики, книжной иллюстрации и мультипликации.

Результаты внимательных наблюдений и исследований Паша Безор сплетает в своей художественной практике, создавая панковский мир цвета, отличающийся особой формой вИдения; гримасой искажений и мутаций привычного, незаметно уходящего в прошлое; наивом лубочных форм и городских странностей; обсессивным повторением «тривиальных» образов, укоренённых, как неисживаемая корнепластика садоводств, в частной эклектике — бессознательном стремлении исказить формы бытового, сделать их неповторимыми, рукотворными, хранящими отпечаток именно твоей жизни…

Безор — не отстранённый исследователь эстетики городского наива, не наукообразный критик, но умник-хулиган и, конечно же, добряк, сооружающий алогичный самострой из реечек, палочек, обрезков и огрызков человечности — детских воспоминаний, рукотворной визуальной культуры, неодноразовых вещей, становившихся объектами бережного сохранения и увлечённого собирательства.

Лиза Цикаришвили